Лев Иванович Филатов: "Наедине с футболом" (1977)


Ко мне домой иногда заходит школьник Сережа, и мы вдвоем смотрим по телевизору хоккей или футбол. Мальчик начинен вопросами, как разменный автомат в метро пятаками, и сыплет их на меня весь вечер, в темпе вздох – вопрос, вздох – вопрос. «Правда говорят, что Старшинов, если бы играл в футбол, забил голов больше, чем Пеле?» … что Блохина хотели взять на олимпийские игры бегуном? … что московские команды перессорились и в чемпионы не собираются, им лишь бы друг друга обыгрывать … что Хомич смазывал перчатки клеем и никто не бил по его воротам головой – боялись, что он в прыжке заденет рукой и снимет скальп?.

Даже в голах Боброва иные, совсем уж завравшиеся люди тщились видеть одно везение. «Другие трудятся, а он добивает». Это было верхом невежества. Бобровские голы, как на подбор, помечены его личным клеймом, все равно, с прорыва ли он забит, или после обводки, или из под ноги зазевавшегося защитника. Не скажешь, что был бобровский удар, как были федотовский, карцевский, дементьевский, грининский, калоевский… Но были бобровские голы. Им угаданные, им сделанные, им пронесенные, им выстраданные, им раздобытые, им отвоеванные. Завершающий удар мог выглядеть как угодно, мяч мог нехотя перевалиться через линию, мог отскочить от штанги, мог войти с двух метров от простенько подставленной «щечки». Бобров творил голевые ситуации и в этом был богом, как артиллерия – бог войны. Неправдоподобная ловкость, увертливость, рывок с ветерком, отгадка – все, что надо, было при нем. И так как не было ему равных, то и казалось, что уж слишком легко голы ему даются, что везучий он человек. Талант и впрямь везение…
Он был рожден «гением прорыва», как выразился Евгений Евтушенко.